«Однажды мне стало невозможно играть. Выработался этот внутренний ресурс. Душу выкорчёвывать больше невозможно. И я подумала: можно сказать людям то, что ты хочешь, по-другому... Вот так, наверное, я и стала режиссёром», — это признание Ольги КАЛАШНИКОВОЙ стало для меня откровением. Особенно про душу.
Мы сидим в пока ещё пустом зрительном зале театра «18+».
— Ребята, включите софиты, — произносит в темноту Ольга Калашникова. — Очень холодно.
И добавляет уже для меня:
— Вы извините, сильно болит голова. Не знаю даже, смогу ли сказать что-то интересное...
— Я постараюсь быть краткой. И раз уж мы встречаемся в театре, то давайте поговорим о нём. В конце января театру «18 +» исполнился год. Каким был этот год? Что произошло за это время?
— Многое. Мне вообще кажется, что мы в этом здании на 18-й линии, 8, живём уже лет 10. Во-первых, выпустили 8 премьер и сейчас работаем над 9-й. Во-вторых, провели 2 фестиваля: один — современной драматургии, второй — «Прямая речь». В-третьих, на нашей сцене выступало большое количество гастролёров: это и «Театр.DOC», и «АСБ студия», и театральный Центр имени Мейерхольда. Таким большим количеством событий не может похвастаться ни один ростовский театр. К тому же за год у нас появилась административная команда, актёрский костяк, на который мы можем опираться. Кстати, у нас появился даже детский спектакль — так мы пытаемся расширять свой творческий потенциал...
— Мы с ребёнком были на спектакле «Свинка из Марципана». Постановка, конечно, удивительная. Но вот возник вопрос: главная героиня действительно картавит? Сегодня же в моде всё естественное...
— Нет. Мы придумали такой ход. Когда я ставлю спектакль, всегда стараюсь приблизить его к своим воспоминаниям, образам. Ведь все мы рефлексируем над чем-то своим. У меня был знакомый ребёнок — очень живой, гиперактивный. И он так вот «уазгавауивал». Я перенесла эти его черты в спектакль... Детей на самом деле очень сложно «делать», можно уйти в «бебешку», в некий «тюз», в плохом смысле этого слова. А нам захотелось сыграть очень живого ребёнка, и мне кажется, что благодаря этому текст рассказа «Свинка из Марципана» приобрёл некую приближённость и к детскому фольклору, и к детскому восприятию.
— И получилось довольно естественно. Ольга, в одном из интервью вы признались, что в Ростове работаете, а отдыхать ездите в другие города. Наверное, на родину, в Нижний Новгород?
— Не была там уже тысячу лет. Но когда только приехала в Ростов, летала каждую неделю домой. Бежала отсюда.
— Было так тяжело?
— Ой, вначале очень тяжело. Мне же было 17 лет, когда меня забрал сюда Владимир Чигишев. Это была самая «юношеская юность», если так можно сказать. И всё, что могло произойти с взрослеющим организмом, произошло здесь, в Ростове. Эмоции, слёзы, переживания... На моё счастье, мы поставили спектакль «Собаки», и в 1989 году стали ездить с ним заграницу. Жизнь кардинально изменилась.
— Из-за чего вам было так тяжело в Ростове: люди, климат?
— А вот не знаю. Из-за одиночества, наверное. Раньше оно было для меня одним из самых болезненных вопросов. А сейчас я понимаю, что это определённое состояние человека. Когда ты находишься в одиночестве, ты никому не принадлежишь, никто тебе не принадлежит... Но не надо путать одиночество с одинокостью. Одинокость — это когда с тобой рядом никого нет. А я всё время нахожусь в какой-то гуще: театр, люди, живу с дочкой. Одинокости у меня нет. А вот одиночество есть. И теперь это моё достоинство. Ведь я не из группы товарищей. Толпа меня пугает. Причём любая — положительная ли, отрицательная... Но я не говорю про сцену — от полного зрительного зала у меня исключительно позитивные ощущения.
— Вы долгое время были актрисой. И вдруг ушли в режиссуру. Сложностей перехода не было?
— Сложностей не было. Я, оказывается, всю жизнь что-то режиссировала внутренне. Начиная со студенческой скамьи. Ко мне приходили однокурсники и просили посмотреть их самостоятельные отрывки, что-то откорректировать, поправить. Видимо, я какие-то вещи видела лучше, чем они. Потом у меня есть такое свойство: когда смотрю спектакли, реагирую, как ребёнок. Если нравится, то нравится, если нет, то нет. И Владимир Чигишев иногда пользовался этим качеством — сажал меня на предпремьерный спектакль и следил за реакциями. Кстати, там же, в молодёжном, во времена Чигишева я была сорежиссёром одного из спектаклей. И поняла, как всё это происходит изнутри. Ну и как-то Маша Зелинская, замечательный драматург и моя подруга, сказала: «Оля, тебе надо ставить». Я попробовала... Вот и ставлю. Естественно, я многого не знаю в режиссуре. Но всему можно научиться у других: читая, прислушиваясь к советам, смотря чужие спектакли...
— Но вы не только руководите труппой театра, но и обучаете детей театральному мастерству. Любого ребёнка можно научить?
— Как я сейчас понимаю, наверное, нет. Только того, который хочет. Если у него большое желание овладеть мастерством, то это уже 90% успеха. Если же начинается «ну, да ну, да я сам всё знаю», то это бесполезно.
— Предположим, у ребёнка талант. Он выучился. А дальше начинается жизнь, где этот юный актёр один из сотен тысяч таких же талантов. Отсюда нереализованные амбиции, сломанные судьбы...
— Самое главное — научить ребёнка создавать. Даже в театральном училище дают установку на то, что далеко не все станут актёрами. Но люди, научившиеся решать творческие задачи, могут по-другому конструировать свою жизнь: развивается образное мышление, даются инструменты к созиданию чего-либо. Это важно. Кстати, я не провожу никаких кастингов и экзаменов. Это вредно, на мой взгляд. Помню, какой это стресс был для меня, поэтому своих учеников не мучаю. Они раскрываются во время работы.
— Летом прошлого года мы писали о проекте «Арт-амнистия». Вы с драматургами ездили по тюрьмам и ставили спектакли с заключёнными. Проект ещё действует?
— В принципе, действует. Но, как говорил Козьма Прутков, нельзя объять необъятное. Я думала, что смогу объять, но — нет. Начались сложности, спектакли в театре, болезни, нестыковка во времени. Мне жаль, что я не могу сейчас туда ездить. Ведь там происходит много настоящего. И театр как раз вот для таких мест. Для того чтобы возбуждать там что-то удивительное, прекрасное и настоящее... Мы готовили Маяковского «Облако в штанах», но в связи с моей болезнью и графиком постановку приостановили. И к тому же мальчика одного увезли в психушку. Рубенса Моро. А без него я не вижу этот спектакль.
— На вашей памяти были судьбы, для которых эти тюремные спектакли стали поворотным моментом?
— Нет... Хотя для Рубенса был именно поворотный момент. Это мальчик, который сыграл у нас короля Лира. Но как он играл! Выворот мозгов просто! Хотя почти все заключённые артистичны — люди-то без тормозов, многого не боятся, через многое прошли. Рубенс Моро был особенный. Он мог осмыслить происходящее. Жаль, что с ним приключилась такая беда.
— Наверное, сложно подсчитать, скольких людей вы «заразили» театром. Может, попробуете снимать кино?
— Была идея. И чуть позже мы, наверное, будем его снимать. Хотели даже киношколу открыть. Сейчас тесно общаемся с представителями «Московской школы нового кино», чтобы что-то такое здесь сделать. Так что всё впереди.
— Ольга, многие творческие люди из суеверия о своих планах не рассказывают. Вы в этом смысле довольно открыты. Но, наверное, какие-то приметы у вас всё-таки есть?
— Лапки заячьей в кармане я не ношу. Но точно знаю, что если генеральная репетиция пройдёт прекрасно, то спектакль — фигово. И наоборот — если репетиция ужасна, на спектакле всё «пум-пум». Вот такое суеверие. И объяснения этому нет.
— Какие вещи вы себе не можете позволить?
— Не могу позволить себе отдыхать столько, сколько я хочу. Уехать куда-то на лыжах кататься, в бане париться, заниматься йогой. Мечтаю, но не могу...
— Театр «18+» даёт ссылку на возраст. Но те спектакли, которые я видела, дискомфорта не вызывали.
— Нет, «18+» намекают именно на ограничения в возрасте. Элементарно потому, что во многих постановках есть нецензурная речь. А «В моей сексуальности виновата кошка», там вообще откровенные разговоры на тему секса... Но если говорить о нецензурной лексике, то убрать её из некоторых наших пьес нельзя. Как и убрать из языка. Это всё равно что взять и вырезать кусок истории. Этим языком люди выражают свои сильные эмоции. И избегать брани там, где она уместна, мне кажется, глупо. Сегодня эти слова говорят все. Даже дети. Послушайте, какая речь звучит на переменах в школах. Это данность, к сожалению. Это жизнь.
— Первый день рождения тетра праздновали широко. Какой подарок был самым дорогим?
— Люди пришли к нам — и это уже большой подарок. Театр должен быть живым. А живёт он только благодаря нашему совпадению со зрителем и для зрителя.
