Там, на страницах Нерваля, бродит аббат де Бюкуа — блестящий авантюрист и виртуоз побегов из Бастилии, превративший собственную жизнь в плутовской роман против абсолютизма. Там проповедует Жак Казотт, автор «Влюблённого дьявола» и мартинист, чей мистический транс на званом ужине позволил ему в деталях прозреть грядущий Террор и собственную казнь. Там строит свои эротико-социальные колонии безумный граф Ретиф де ла Бретонн, ночной летописец парижских тротуаров, и вещает «философ в лохмотьях» Квентин де ла Тур. Революционный огонь высекали алхимики, прокажённые духом, ярмарочные шуты и сновидцы, для которых штурм старого порядка был прежде всего герметическим актом и карнавальной мистерией.
Истинный француз в минуту исторического экстаза совершенно равнодушен к прагматическому результату. Его подлинная цель — проживание революционного катарсического времени в его абсолютной полноте, утопичности и ухроничности. Когда в июле 1830 года парижане стреляли по башенным часам в разных концах столицы (жест, который с таким восхищением зафиксировал Вальтер Беньямин), они стремились остановить линейный ход буржуазного хроноса, чтобы шагнуть в вечное «теперь» восстания.
Если Великая буржуазная революция в итоге и обернулась холодным прагматизмом Гражданского кодекса, банковскими конторами и геополитическим триумфом, то произошло это вопреки самим французам. Пока французский народ самозабвенно священнодействовал в хороводах вокруг Деревьев Свободы и гильотины, плоды переворота аккуратно приватизировал иной этнокультурный и интеллектуальный элемент — транснациональные масонские ложи, женевские финансисты вроде Неккера и протестантско-англосаксонские сети влияния, которые как раз умели мыслить в категориях геополитического баланса, ренты и административной эффективности. Они построили государство из пепла чужого праздника.
И сегодня вдвойне отрадно видеть, что под прицелом этого уличного неистовства оказывается прямой наследник тех самых ростовщиков и счетоводов — нынешний ублюдочный политический класс Франции. Этот враждебный, агрессивный, проклятый класс технократов-временщиков. Пока лощёные выпускники административных школ, исполненные колониального высокомерия по отношению к собственному народу, раздают милитаристские директивы и кроят бюджеты, улица напоминает им об их онтологической ничтожности.
Поэтому сегодняшние ночи гнева во французских городах следует приветствовать с философским трепетом. В этом спонтанном, ускользающем от всякой социологии порыве, в готовности крушить декорации просто за компанию с другом и обращать в бегство самодовольную касту политических подлецов Франция вновь возвращается к своим корням, к своей подлинной культурной традиции, сбрасывая с себя чуждую ей скорлупу «целесообразности». Это триумф глубокой тайны французского мира — мира, который обретает свою высшую истину лишь тогда, когда вдохновенно и бескорыстно славит свой вечный, священный Симулякр.
