На сцене выстроено подобие карусели (художник Эрих Вильсон). Колонны возведены «вариантом» кирпичной кладки – из папки с тесемками. И пресс-папье внушительных размеров, и упаковочные коробки, и стулья, сложенные из папок с перьевыми ручками, – все вместе указывает на главное занятие людей, которые тут обитают: делопроизводство. Поворотом круга глазу представляется, строго говоря, то же самое зрелище. Замкнутый чиновничий круг. Недаром многоопытный в этом ранге Юсов (Роман Пуличев) свое жизненное наблюдение определяет вполне «художественно»: «Судьба всё равно что фортуна… как изображается на картине… колесо, и на нём
человек… поднимается кверху и опять опускается вниз, возвышается и потом смиряется, превозносится собой и опять ничто… так всё кругообразно».
А может, не карусель, а шапито, открытое во все стороны, или раек, потому что над колоннами – сходящиеся в пучок гирлянды прозрачных оборочек, и перед всем этим сооружением – самый настоящий занавес. Значит, здесь задумано представление, и персонажи будут актерствовать. Отчего бы и нет? Вот и Полина (Владислава Лычева) уверяет: «… какую хочешь сцену сыграю, не хуже всякой актрисы». Но почти все персонажи играют скверно, по всем правилам ярмарочных представлений преувеличивая интонации и жесты (как их постановщик сориентировал, так они, понятное дело, и сыграли). Кукушкину (Людмила Ильина) снабжает свистком, чтобы она, как надзирательница, «строила» своих дочек. Недалекая и пошлая, она все же печется о судьбе своих дочерей-бесприданниц как может: ну, с перебором по части усердий, но чего уж добивать ее так, заставляя в зал кричать: «Плачь, плачь, несчастная жертва, оплакивай свою судьбу!». Вроде бы демонстрируется фальшивый гнев на неудачливого зятя, а получается фальшь актерская. А ведь актриса талантливая: умеет быть на сцене и трагической, и гротескной фигурой, ей примитив вовсе не свойственен.Обращение в зал – прием расхожий, но срабатывает лишь тогда, когда органичен. А этот пример тоже обратный: стряпчий Досужев подходит к рампе со словами: «Много надо силы душевной, чтобы … взяток не брать….. Кремнем надо быть!». То есть «зримо, грубо» - про неистребимость порока. Публика (на что и рассчитано) мгновенно считывает этот посыл: как в позапрошлом веке было, так и сейчас происходит. Так, да не так. Во-первых, нынешний размах (а точнее сказать, разгул) коррупции в мире прежним вышневскими юсовым даже в волшебном сне присниться не мог. Во-вторых, важно заметить, что мзда во времена Островского почиталась нормой; пакостной, конечно, но нормой в полном смысле слова: не запрещалась должностными инструкциями и не каралась законом (в отличие от лихоимства).
В-третьих (и в главных), исчерпывать замысел автора «антивзяточным» пафосом – большое заблуждение. Конфликт тут другой: между идеалистом и циничными дельцами. Жадов (его в новочеркасском спектакле играет Даниил Ляшенко) почерпнул из умных книг представление о том, как должно жить приличному человеку, а вступив во взрослую жизнь, слышит другие заповеди: «Живи по закону; живи так, чтобы и волки были сыты, и овцы целы». Это хитромудрый Юсов законом называет (!). А Вышневский, первое лицо в округе и, кажется, ровней себе не считает никого (Игорь Лебедев), так огорошивает племянника Жадова, несмышленыша: «Вот тебе общественное мнение: не пойман – не вор».
Племянник же и вправду не менее наивен, чем Полина, которую он полюбил за то, что ее в материнском доме испортить не успели, и взялся девушку перевоспитывать. Успели же в один момент! Достаточно сестре Юленьке (Александра Иванченко) прийти в новом наряде и от щедрот своих подарить бедняге шляпку. Особая шляпка свисает с колосников как символ благополучия, недостижимого с таким мужем, как Жадов. Вот никчемный Белогубов (Валерий Ребров), приторно лакействующий, сообразил, как ему из пешек в дамки пролезть Для Жадова это презренный путь, но уже через год брака он жалуется учителю Мыкину, что не смог привить Полине своих убеждений. И работа ему не в радость, устает смертельно. И вообще о сегодняшней жизни не имеет понятий.
Ну, что за герой, право! И на российской сцене ставились спектакли без особого сочувствия к главному персонажу. Но Борис Лагода еще более решителен, считая, что в пьесе нет положительного героя. В его спектакле Жадов вообще хуже всех. Пусть говорит, что «споткнулся, но не упал». Падает даже в буквальном смысле – на колени. И осеняет крестом пространство перед собой под торжествующий хохот «общества». Не над его униженной позой, а над тем, что выбрал момент просить у дядюшки доходного места, когда с тем под угрозой суда случается удар. И, кажется, особое злорадство испытывает Юсов, конечно, видавший виды под началом Вышневского.
Нет, Жадов все же не из этой компании: он стыдится своей слабости и обещает (себе!) что «сердце не загрубеет в пороке». Не напрасно дан ему автором взволнованный финальный монолог, подтверждающий искренность и честность человека, которого занесло в среду, пытающуюся его подмять. А он, действительно, только споткнулся.
Режиссер ставит черную комедию, и разудалость в поведении персонажей, «жирные краски» этот жанр вроде оправдывают. Приплясывают и вокала не чураются Полина выкамаривает: «Матушка, голубушка, солнышко мое!», - а не поет (как указывает ремарка автора). С балаганной лихостью Вышневский и Юсов выдают «По диким степям Забайкалья» (не представляя, что пословица «от тюрьмы и от сумы не зарекайся» может кого-то из них коснуться).
Однако и гипербола, гротеск, по природе разрушающие правдоподобие, все равно требуют определенных границ, художественного баланса. А главное - комедия Островского чревата драмой, ее же в спектакле нет. «Материал открывается между строк» (эти слова режиссера выложены в сети). А из самих строк разве не извлекается очевидный смысл великой пьесы?
Людмила ФРЕЙДЛИН
Фото Екатерины СЕРЕБРЯКОВОЙ
